Овечкин Эдуард Анатольевич.

Акулы из стали

Русские камимкадзе. К годовщине гибели АПЛ Курск. (18+)

Когда утонул "Курск", я возвращался из отпуска, новость услышал по радио в поезде. На следующий день нас всех, кто был доступен отозвали из отпуска, дополнили экипаж АПЛ "Вепрь" и отправили на патрулирование района, где утонул "Курск". Пару- тройку первых дней мы ещё искренне надеялись, что кого-то удастся спасти. Потом, конечно, поняли уже – шансов нет. Пусть рассказывают про спасательные колокола – мы то знаем, что они хер могут присосаться к спасательным люкам, потому, что кремольерные кольца залиты резиной. Пусть рассказывают про выгородки "ЭПРОН", – мы то знаем, что на флоте 10 лет как не проводили нормального ремонта и все запчасти и нужные агрегаты мы воруем на соседних бортах и складах ВМФ, или покупаем за спирт. С третьего дня стало ясно, что никого уже не спасут. С самого начала было понятно, что единственным шансом могут быть нормальные глубоководные водолазы, которых вызвали, почему-то, когда было уже очевидно поздно. Там погибли трое моих друзей – химик и двое электриков. Надеюсь, что их смерть была лёгкой. Потом, когда нас перед выходом в море проверял УПАСР, я их смело и открыто посылал на хуй, показывая им письма, которые я писал им же где обосновывал, что резину, блять, вокруг кремольерных колец нужно обрезать, потому, что конструкция их же спасательного колокола такова, что не позволит ему нормально стыковаться. Говорил им, что на готовность к выходу в море я буду предъявляться норвежским водолазам, потому, что кроме как на них мне надеяться и не на кого.

Простите, ребята, может и моей часть вины есть в вашей гибели. Вечная вам память и вечный покой. Я не знаю, есть ли смысл в вашей смерти, но знаю, что есть Честь.

Как я вступал в ЛДПР

Случилось это ближе к концу девяностых годов. Служил я тогда в городе Заозёрске на атомных подводных лодках типа "Акула". Так как лодки были мало того, что атомные, но ещё и стратегические с ядерным боезапасом, то базировались они на значительном удалении от городка, в котором мы жили. Время тогда было тяжёлое, не знаю за всю страну, но у нас-то точно, никакого служебного транспорта не ходило практически, а расстояние по дороге – 20 километров. Но мы же защитники Отечества – и как нам его защищать сидя дома? Правильно -никак. Поэтому ходили мы на службу и со службы пешком. Через сопки. Километров шесть всего было по сильно пересечённой местности, да плюс ещё зима восемь месяцев в году. Ну какое дело Родине до зимы? Она же защиты постоянно хочет. Ходили группами, потому как опасно и россомахи, опять же. В среднем от сорока минут до часа занимала дорога в одну сторону. Был у меня тогда товарищ старший, родом с Украины, по имени Борисыч, жили мы с ним рядом и ходили, по возможности, вместе. А так как я биатлонист, а он с Украины, то у нас рекорд был – 20 минут. О чём это я? А, про ЛДПР же.

Как – то шли мы с Борисычем домой, как бы это сказать, несколько подшафе (ну да, бывает такое и у рыцарей морских глубин). Вошли мы с ним в городок наш – все такие румяные и с жаждой приключений и видим – стоит агитавтобус ЛДПР (ездили такие в то время – членов в партию собирали). Борисыч и говорит:

– Слушай, брат, а чего бы нам с тобой в ЛДПР не вступить?

– Не понял, – говорю – Борисыч твоей логической интерполяции. Пару звеньев ты видимо уронил по дороге. Будь добр аргументируй свой душевный порыв.

– Ну смотри, – начинает загибать пальцы в варежках Борисыч, – ты из Белоруссии, я из Украины, мы оба с тобой не граждане Российской федерации (на тот момент много таких было) и при этом держим в своих заскорузлых руках её ядерный щит, а иногда и меч. Какое мы на это имеем моральное право? А тут – вступим в российскую партию и вроде как наполовину россияне станем.

– Логично, коллега – отвечаю ему я, – тем более я лично видел как на улице Гороховой Владимиру Вольфовичу в пыжиковой шапке рукоплескали пенсионерки интеллигентной наружности, – ну не дуры же они кому попало рукоплескать.

Переменными ходами и курсами дошли мы до автобуса, а он гад закрыт. Если вы думаете, что на этом мы сдались, то вы сильно недооцениваете целеустремлённость и упорство людей, которые берегли ваш покой, не получая зарплату по четыре месяца подряд. Сломали мы дверь этому бедному ПАЗику и попали, так сказать, в передвижной партийный храм. Там столик, на нём кучка удостоверений, журнал регистрации членов…и никого.

– Ну что, – говорит Борисыч, – давай вон в журнал запишемся, как региональные лидеры, да партбилеты себе выпишем, с двумя-то высшими образованиями на двоих вообще не проблема.

Но тут я встал в позу.

– Погоди-ка, Борисыч, а как же торжественная обстановка? Музыка должна быть бравурная какая-нибудь и радостные женщины вокруг или даже наяды, виляющие бёдрами. Я без пафоса не согласен свою партийную девственность отдавать замёрзшему ПАЗику.

– Прав ты, чёрт. Никакого удовольствия в этих механических фрикциях, офицеры так не отдаются.

Походили мы по автобусу, в гудок побибикали, покачали его снаружи (вдруг думали милиция прибежит и найдёт нам этих радостных женщин с музыкой) – всё безрезультатно. ЛДПР не хотела нас принимать в свои ряды. Пришлось просто сходить в библиотеку за книжками. Я тогда помню взял "Я- снайпер" Стивена Хантера, а что взял Борисыч уже не помню.

А партийную девственность с тех пор так и храню. Так чувствую и умру – партийным девственником.

Двадцать третье февраля

Никогда не жду поздравлений на 23 февраля и очень искренне удивляюсь, когда их получаю. Просто я не отмечаю эту дату, как профессиональный праздник. Сейчас напишу тут большой и красивый рассказ почему так. Я – профессиональный военный, в прошлом и довольно долго служил на атомных подводных лодках Северного флота. Так уж получилось, что у нас за праздники считались две даты: 8 Марта и Новый год. И то, только в том случае, если ты не стоял на вахте, или, что ещё хуже, не заступал на неё на следующий день. Во все остальные праздники было обязательное торжественное построение – малоприятная вещь. Подпоясываешь шинель жёлтой подвязкой, отрезаешь очередной кусок белой простыни, чтоб соорудить себе праздничный шарф и идёшь стоять в строю.

Но это ещё ничего. На 23 февраля, традиционно, проводили смотр строя и песни. Это же так весело – ходить строем и с песней. Почему гражданские так не делают, – до сих пор не понимаю? А служил я в далеко не строевой части – мы всё время были в морях, стояли в дежурствах или что-нибудь обеспечивали, – даже в казармах никогда не сидели, поэтому далеки были от строевых смотров, как декабристы от простого народа. У нас даже на ежедневный развод вахты не было принято переодеваться, – так и ходили в штанах со штампом "РБ" и в ватниках. Причём ходил только дежурный по кораблю и три матроса, которые у трапа потом стояли. Остальные 27 человек, обычно, бывали очень заняты. Дежурные по дивизии привыкшие были к этому давно – традиции на флоте сильнее всего, а вот офицеры из других частей, которые в это время дежурили на ЗКП Северного флота и выходили не вовремя покурить, удивлялись, конечно. Ты такой старший помощник с какого-нибудь эсминца или крейсера, устав чтишь и любишь, как родного старшего брата а тут такая картины: слева от тебя стоит краса и гордость флота – пять ракетных подводных крейсеров стратегического назначения, а справа двадцать человек, одетых, как военнопленные румыны, которые, вроде бы, эти крейсера и должны беречь и охранять. Некоторые даже подбегали к заступающему дежурному по дивизии и задавали глупые вопросы. Получали глупые ответы и убегали обратно под скалу.

Ну это я немного отвлёкся. Накануне 23 февраля замполит, обычно, подходил к командиру и говорил:

– Александр Сергеевич, скоро 23 февраля, надо бы строевую песню потренировать.

– Станислав Анатольевич, – обычно отвечал ему командир, – идите на хуй, видите же, что мы заняты.

И продолжал отрабатывать нанесение точечных ракетных ударов по городам и военно-морским базам США. Станислав Анатольевич был хорошим замполитом, он был не из настоящих, а из ВМУРЭ Попова и поэтому мы его даже уважали. Он был настойчив в своих попытках помочь нам избежать очередного позора: распечатывал текст строевой песни на двести листочков и лично разносил каждому. Офицерам говорил:

– Выучите текст строевой песни, ну вы же – офицер!

Мичманам говорил:

– Хоть припев выучи и рот открывай, когда в строю идти будешь

Матросам:

– Кто будет орать громче всех, того в отпуск лично отправлю в следующем месяце!

Матросы знали, что он врал, но делали удивлённые глаза и обещали порвать всех мощью своих лёгких. Но матросов у нас было мало, поэтому от их ора ничего не менялось.

А ещё за лучшее прохождение с песней был приз – большой торт. На нём обычно рисовали чёрным кремом большой половой член, как символ. Торт с утра ставили перед трибуной на столе, чтоб все мы им любовались и булькали слюной, перемещаясь кучками на задворки улицы Колышкина, где из нас формировали колонны. Возле стола обычно дежурили парочка мичманов из тыловой службы с красными, как свекла лицами. С красными потому, что мимо них проходило на построение несколько сотен человек-подводников и каждый второй считал своим долгом спросить:

– Ой, а зачем вы хуй на торте нарисовали?

Хамить в ответ офицерам не положено – субординация и всё такое, поэтому тыловики покорно отвечали:

– Это не хуй, это подводная лодка

– АААХАХА, подводная лодка!!! – ржала группа офицеров отходя и уступая место следующей группе.

Мы кучковались во дворах, ожидая какого-нибудь высокое начальство, которое, по флотской традиции, должно было опоздать минимум минут на сорок, потихоньку выпивали, занюхивая шинелями и строили планы на вечер. Потом, во главе с оркестром проходили строем по площади и пели. Боже, как мы пели! Это не передать словами – это надо ощутить хотя бы один раз. Всего проходило порядка 30-40 строёв и пели две классические строевые песни: "И тогда вода нам как земля" или "И пусть качает". В конкурсе всегда побеждали морпехи из Керкинеской бригады морской пехоты – они проходили первыми и потом корчились от смеха и катались по земле, держась за животы, когда шли подводники. Их командир, какой-нибудь моложавый майор, подбегал в конце праздника к нашему капитану 1 ранга и спрашивал:

– Тащ капитан 1 ранга, а вы же с Акулы?

– С Акулы.

– Тащ капитан 1 ранга, а можно на экскурсию?

– Можно. Погоди, куда побежал, – торт-то неси.

– Вот видишь, – говорил потом командир замполиту – мы же из стратегической части, значит и мыслить надо стра-те-ги-чес-ки. А ты – давайте песню выучим: слабак.

А праздник мы себе ежегодно устраивали летом. Собирались всем экипажем (человек 100 за минусом вахты выходило) и вместе с жёнами, детьми и домашними животными уходили в сопки, где съедали несколько свиней, выпивали множество разнообразного алкоголя и с упоением танцевали, под удивлённые взгляды диких росомах.

Комсомолец

Сегодня двадцать шесть лет со дня одной из самых страшных трагедий советсктго военно-морского флота – гибели атомной подводной лодки "Комсомолец".

Единственная подводная лодка проекта 685 "Плавник" строилась как истребитель подводных лодок противника. Имела запредельные глубины погружения и торпедное вооружение, которое могло стрелять с любой глубины. В 1985 году установила рекорд по глубине погружения: 1027 метров.

Хлеб

Меня тут многие про кормёжку на подводных лодках спрашивают. Про всё в одном посте написать, конечно, сложно и практически невозможно. Например, как я не буду описывать, вы всё равно не поймёте вкус еды, приготовленной на воде двойной дистилляции. Это просто невозможно понять. Когда лодка собирается в поход на два-три месяца, то еду на неё загружают несколько дней (20-30 КАМАЗов, примерно) и распихивают где только можно. особо ценную и скоропортящуюся в специальные холодильные камеры, остальную – где найдут свободное место, то есть везде. Поэтому сегодня я расскажу вам одну историю про хлеб.

Хлеб на подводной лодке – особенный. Его сначала выпекают, потом обезвоживают парами спирта в специальных камерах и упаковывают вакуумом в целлофановые упаковки. Из обычных нарезных батонов и "кирпичиков" чёрного получаются такие деревянные, отдающие спиртом поленца. Перед подачей его пилят, смачивают водой и греют в духовке. Скажу я вам, что такого вкусного хлеба, который в итоге получается, вы не пробовали нигде и никогда. Все ваши французские багеты "прямо из печи" просто нервно курят в сторонке.

Дело было в первой моей автономке. Недели через три, мы как-то начали замечать, что порции хлеба на столах резко уменьшаются. На все гневные вопросы интендант Лёня делал вид, что очень занят и срочно убегал. В итоге вообще однажды на столах мы с удивлением обнаружили полусырае, бесформенные куски теста, гордо выдаваемые камбузными крысами за хлеб собственного приготовления. Естественно, командира попросили разобраться, что за нах твориться.

Мизансцена такова: пол двенадцатого ночи (вообще, конечно, время на подводной лодке вещь довольно относительная, но было именно так). В центральном посту командир за вахтенного офицера (спит в командирском кресле, положив нос в нагрудный карман), командир дивизиона живучести Антоныч (самый старый и опытный офицер на корабле: от матроса до капитана 3 ранга дослужился) за вахтенного механика и Эдуард – командир группы автоматики общекорабельных систем за оператора пульта общекорабельных систем. Всякие там штурмана, связисты и прочие бесполезные люди сидят по рубкам, хер знает чем занимаются и поэтому в действии участия не принимают.

Командир вызывает к себе интенданта Лёню на разборки. Лёня весь такой красивый и с белым полотенцем на руке прибегает со стаканом чая для командира.

– Лёня, – бубнит командир из кармана, – что за хуйня происходит?

– У нас всё нормально, тащ командир, – блестит слезой в голубом глазу Лёня, – работаем по плану.

– По плану, -похрапывает командир, – это хорошо. Где хлеб, Лёня?

– Так эта, тащ командир, он эта, того, в общем-то. Кончился.- выдохнул Лёня.

Командир даже проснулся. Он посмотрел на Лёню маленькими красными глазками (они у всех подводников такие в первый месяц плавания) и тихонечко, почти шёпотом спросил:

– Лёня, ты что дебил?

Лёня даже открыл рот, чтобы что-то ответить, но не успел, так как вынужден был увернуться от брошенного в него стакана с чаем.

– Лёня, – уже …громко говорил командир, – а чем мне двести человек кормить два месяца ещё!? Сиськой твоей!? Да если бы сейчас была война я бы, блять, тебя на кормовом ЭПРОНе расстрелял при первом же всплытии!

– Пропади с глаз моих, нежить, – орал он Лёне в девятнадцатый отсек, через который тот бежал в седьмой на свой камбуз.

– Антоныч, чо ты ржёшь?!

Антоныч, с чувством глубокого уважения, встал по стойке смирно и доложил:

– Сан Сергеич, да они его потеряли просто и найти не могут. Мы с Эдуардом сейчас сменимся и найдём им хлеб.

Эдуард, конечно, удивился: в его планах была потеря сознания, хотя бы на пару часов в своей уютной кроватке, но Эдуард был ещё лейтенантом и в строгом табеле о рангах подводного флота права голоса не имел (хотя и сдал уже к тому времени, первым из своего выпуска, зачёт на допуск к самостоятельному управлению).

После смены с вахты, в начале первого ночи Антоныч с Эдуардом сходили на вечерний чай, выпили сока гуавы (после той автономки сок гуавы и папайи до сих пор не пью), переоделись в лохмотья и пошли играть в глистов. Я, конечно, с тех пор ( а Эдуард – это был я) в таких местах, где мы были в ту ночь и не лазил больше никогда за всю свою насыщенную событиями жизнь.

Хлеб мы, конечно, нашли – Антоныч всегда был прав. Час, примерно, нам на это понадобился. Вызвали бледного интенданта, который уже писал завещание в своей каморке и показали ему два вагона хлеба и батонов, разложенных в разных местах ракетных отсеков. Лёня пытался целовать нас в руки и обещал завалить эскалопами его личного приготовления (обманул, сука, конечно), но я так хотел спать, что уснул на том моменте, когда он начал кланяться (про руки и эскалопы мне потом Антоныч рассказал).

Поспать, конечно, удалось минут сорок: потому как сеанс связи, поиск полыньи и всё такое, но хлеб зато все ели от пуза теперь.

7 апреля 1989 года возвращалась из третьей боевой службы и находилась в Норвежском море, когда в 11 утра начался пожар в 7 (кормовом) отсеке. Причины пожара не установлены, по всей видимости предпосылками к его началу и быстрому развитию послужили неисправный кислородный датчик и наличие запаса продуктов в отсеке (помните я рассказывал про спиртовой хлеб и как вообще на лодки загружают продукты). Потушить возгорание штатной системой ЛОХ не удалось и лодка начала всплытие, но потеряла ход на глубине 150 метров. Было принято решение продуть цистерны главного балласта, что и послужило толчком для дальнейшего развития событий: скорее всего, при продувании, произошёл разрыв трубопровода воздуха высокого давления в 7 отсеке и в отсек начал поступать воздух под давлением 400 кгс/см2 – даже без пожара это, в общем-то жопа, если вы можете представить себе, что такое воздух сжатый до такого давления. Если не можете – поверьте мне на слово. К этому времени отсек уже должен был быть загерметизирован, но этого, по невыясненным причинам, сделано не было и объёмный пожар, который уже начался в 7, перекинулся на 6 отсек. К этому моменту погибли два члена экипажа. Матрос Бухникашвили в 7 отсеке и мичман Колтилин в 6 сгорели заживо.

Лодка всплыла, после чего начал резко расти крен на левый борт. 2,3 и 5 отсеки задымлены, в них происходят локальные возгарания. Лодка передаёт аварийный сигнал, который был получен и расшифрован только с восьмой попытки через тридцать две минуты. К этому моменту большинство членов экипажа включена в стационарную системы дыхания ШДА в которую попадают продукты горения и люди начинают терять сознание от отравления. Дана команда на переключения в индивидуальные дыхательные аппараты ИДА, но поздно.

По тревоге спасательным силам авиации и флота в воздух поднят ИЛ-38 (авария почти в тысяче километров от советской границы, кроме того, по докладу командира ПЛ, ситуация им контролируется). После этого, командование передаёт координаты аварийной ПЛ на плавбазу "Алексей Хлобыстов" и та направляется к месту аварии. Лётчики установили визуальную связь с кораблём и постоянно её поддерживали. Они заметили обильное вспенивание (кипение?) воды в районе 6 и 7 отсеков. Именно лётчики первыми заметили быстрое нарастание дифферента лодки на корму. В 16.35 дифферент начал расти, а в 17.08 с дифферентом 80(!!!) градусов на корму лодка стремительно затонула. Из всех спасательных плотов, экипажу удалось развернуть только два (по 20 человек вместительностью каждый) в воде, в это время находилось около шестидесяти моряков. Ещё пятерым удалось покинуть уже тонущую ПЛ в всплывающей спасательной камере (ВСК) у которой из-за разницы давления при всплытии вырвало люк. Одного человека выбросило из ВСК давлением, второй выбрался сам, после чего ВСК перевернулась и затонула. В момент затопления, на подводной лодки из живых людей остался один – капитан 3 ранга Испенков, который до последних минут обеспечивал работу дизель-генератора.

В 18.20 к месту трагедии прибыл "Алексей Хлобыстов" – на борт удалось поднять 30 живых (трое умерли от переохлаждения уже на борту) и 16 мёртвых моряков. Шестнадцать человек к этому моменту уже или утонули или погибли от переохлаждения. Всего погибло 42 человека (из них трое утонули в ВСК, трое погибли на борту), выжило – 27.

После трагедии было проведено расследование в результате которого руководство ВМФ всю вину за трагедию возложил на конструкторов АПЛ, но так, как это был уже не махровый Советский Союз, то конструктора молчать не стали и, в лице заместителя главного конструктора Д.Романова, возложили всю вину на слабую подготовку, очковтирательство и шапкозакидательство в ВМФ. Нам эту книгу Романова "Трагедия подводной лодки Комсомолец" выдавали читать в обязательном порядке.

Конечно, нельзя сказать, однозначно, кто на сто процентов виноват в гибели подводной лодки. Прослужив на подводных лодках почти десять лет, я склонен больше верить версии Романова, но, с некоторыми оговорками. Конечно, 8 лейтенантов из 30 офицеров на корабле – это слишком много, конечно нельзя плавать с неисправным датчиком кислорода в отсеке – потому, что если содержание кислорода меньше 19%, то люди начинают задыхаться, а если больше 22%, то многократно увеличивается риск возгорания от чего угодно. Но и недостатков в конструкциях атомных подводных лодок хватает: и ВСК эти невнятные и аварийныю люки, залитые резиной, до самых комингс-площадок, да много, в общем чего. Если бы командование ВМФ обратилось за помощью к ВМС Норвегии, то больше людей удалось бы спасти наверняка. Почему они этого не сделали – по соображением секретности или из-за невладения ситуацией в общем-то непонятно. В любом случае, в СССР секреты были важнее людских жизней.

Но это мало имеет отношение к тому, что я хотел сказать – нельзя пожелать этим людям "земли пухом", так как половина из них даже не в земле и похоронена. Вечная им память – даже врагу не пожелаешь такой страшной смерти. Представьте, например, что чувствовал Испенков, когда услышал звук отделившейся ВСК и понял, что остался один в тонущей лодке. Без шансов на спасение вообще. Единственный вопрос, который для него оставался неразрешимым – от чего он раньше умрёт: от того, что захлебнётся в воде или от того, что его раздавит забортным давлением.

Мы помним вас, ребята! Не знаю, насколько оправдана ваша смерть, но она не забыта!

В г. Заозёрске (ранее Западная Лица) установлен памятник экипажу:

Легко ли быть мертвецом

Есть у вас хоть одно воспоминание из вашего детства настолько яркое, что вы помните, кроме самого события, его вкус и запах? Наверняка, хоть одно, да есть. Так вот, в данный момент в вашем теле не осталось ни одного мельчайшего атома с тех времён. То есть, чем вы помните его вкус и запах науке неизвестно. Давайте предположим, что в каждом из вас есть некая субстанция, которая всё это делает. Назовём её, например, "душой" для краткости и приятных ассоциаций, но сразу хочу оговориться, что к религиозному определению это не имеет никакого отношения. Далее, вполне логично сделать вывод, что раз все физические носители информации из далёкого прошлого умерли, то душа бессмертна и существует сама по себе.

Пока вы живёте, душе вашей не скучно, даже если вы распоследний зануда. Вы ходите по улицам, вокруг вас кипит жизнь и душа всё это впитывает. А после вашей физической смерти чем живёт душа? Своими собственными воспоминаниями и, возможно воспоминаниями о вас других людей, ведь если субстанция нематериальна, то, несмотря на привязку к вашему телу, сигналы от других душ она может принимать, дзынькать, например, радостно, когда о вас кто-то вспоминает, пусть даже и вскользь или огонёчком вспыхивать (в метафорическом, конечно, смысле)

И вот, например, утонули вы на глубине одна тысяча шестьсот пятьдесят восемь метров в координатах 73,43,17 с.ш. и 13,15,51 в.д. холодного норвежского моря. Пролежали там двадцать пять лет. Гостеприимные морские обитатели давно съели вашу плоть с раздавленного давлением скелета и сидит ваша душа между третьим и четвёртым ребром слева, смотрит вокруг: солнечного света нет, лениво двигаются массы воды, какие-нибудь чахоточные водоросли колышутся неподалёку, ну может краб какой глубоководный мимо прошагает. А, да, спускались один раз глубоководные аппараты – светили фонариками вокруг. И единственная радость для неё – когда кто-то о ней вспоминает (пусть даже и вскользь), тогда хоть подзынькать можно и огонёчком повспыхивать.

Но время идёт, и всё меньше и меньше вспыхивает огонёчками заложница морских глубин – душа. Двадцать же пять лет прошло: родители уже может и умерли, бывшие жёны забыли, а дети, может, и вовсе никогда вас не видели. Есть какие-то люди, которые вспоминают – кто по долгу службы, кто по призванию или убеждениям, а кого и учить обстоятельства смерти носителя-тела заставляют, но и у них с каждым годом воспоминаний этих накапливается всё больше и больше и новые воспоминания и знания потихоньку, но упорно выталкиваю старые вон.

И если раньше светилась душа там между третьим и четвёртым ребром слева, то теперь всё реже и реже вспыхивает, так и уснёт скоро совсем, в ожидании того, что хоть раз в год, хоть кто-то о ней вспомнит.

Жалко их, души эти, а поделать-то ничего и нельзя почти. Спасибо тем, немногочисленным людям, кто вспоминает. Спокойного вам сна, души. До следующего года.

Писатель-прозаик, отчасти даже маринист

– Тащ капитан-лейтенант, Вас к телефону! Срочно!

"Лиственница" хрипит, шипит и не проявляет никакого такта к моим сновидениям. Вахтенный этот тоже упырь – нет бы проявить уважение, спуститься, в дверцу ласково постучать. Срочно у него. Ладно,- знаю кто сегодня на отработках вахты в гидрокомбинезоне раздвижной упор ставить будет. Бреду.

– Эдуард, – это наш командир, – поднимись наверх, я сейчас писателя Черкашина привезу – хочет пофотографироваться на Акуле.

Писатель Черкашин известен на флоте. Это такой, как-бы Пикуль, для технически малообразованных юношей. Пишет книги про военно-морской флот. В книгах много технических нонсенсов и оксюморонов, которые у моряков вызывают недоумённое поднятия бровей, но зато там есть много пафоса, прилагательных и деепричастных оборотов. А. Ещё проститутка на подводной лодке, которую отстрелили через торпедный аппарат и она превратилась в медузу. Детям нравится.

Поднимаюсь. На улице как раз лето сегодня. Солнышко так и шпарит – на резине прямо яйца жарить можно. Приезжают. Походили по корпусу, пофотографировались на фоне винтов/рубки/ракетной палубы – всё, в общем, по стандарту. Я деликатно удаляюсь, чтоб не мешать взрослым дяденькам разговаривать.

На рубке сидит комдив-раз Паша и курит, щурясь на солнце. Сожусь рядом – вниз идти неохото, пока лето.

– Чё носишься? – интересуется Паша

– Да Черкашина с командиром фотографировал

– Какого Черкашина?

– Ну Николая, какого ещё.

– Так он же умер!

– Кто умер?

– Писатель, Николай Черкашин – он же умер уже!!! Ты чё!!!

Снизу деликатно кашляют. Делаем удивлённые лица (по привычке) и свешиваемся вниз. Прямо под нами стоит Черкашин с командиром и смотрят на нас. Черкашину явно неудобно, что он жив, командиру весело.

– Жив он, Паша – говорит командир, – я его пощупал,- тёпленький.

Вниз Черкашин спускаться не стал, почему-то. Но с Валентиной Толкуновой история ещё веселее была.

Штопор

В давние-давние времена, до Ельцина ещё, подводным лодкам не давали имён. Называли их бортовыми номерами, или номерами заказов. За исключением 24 дивизии АПЛ в Гаджиево, которая была сначала "кошачьей", а потом стала "звериной". С началом вольностей стало модно у городов брать шефство над подводными лодками и выдавать им свои названия. Опять же, шефы помидоры всякие привозили и прочие символы почитания подводников. Мы, как сироты, до последнего так и ходили с названием "ТК-20", пока глаз на нас не положил Минатом. Но для Минатома брать шефство над одной лодкой показалось несолидным, видимо, и взяли они шефство над всей дивизией. И что. И ничего. Иногда, правда, нам артистов известных привозили. Об одном таком случае и есть этот рассказ.

Пятница. Дело к вечеру. Нормальные люди отдыхают, а мы на вахте стоим. Ну там Родину защищаем и лодку от чеченцев сторожим. Я дежурный по кораблю. Позвонил командир, ближе к вечеру:

– Эдуард, сауну там затопи и воды морской в бассейн наберите, я сейчас буду.

"Олрайт, Христофор Бонифатич" – но проблемо. Сауну затопили, воды морской набрали. Ну как морской: в базе мы воду в бассейн не набирали, – больно уж мазутная. Набирали простой воды, соль туда сыпали, марганцовку и йод. Для особых, конечно, случаев.

Сидим, ждём. В предвкушении. Случай-то явно особый. Прибыл командир с саквояжем своим, собрал всех офицеров в центральном посту.

– Так, – говорит, – рыбий корм, слушайте меня внимательно. Сейчас все приводите себя в максимально возможный приличный вид. Под РБ – рубашки с галстуками одеть, одеколоном везде побразгаться, пилотки и всё такое. У кого нет рубашек – в трюм и не вылазить до особой команды. Минёр, ты не улыбайся – ты в трюме сидишь, по-любому, а рубашку свою нормальному офицеру отдашь. У ушлёпка этого на верхней вахте заберите его ватник, в котором Суворов Альпы штурмовал, и выдайте ему нормальную куртку. И автомат. Найдите ему нормальный автомат. Красивый. Срочно везде убраться, палубы проходные помыть. Эдуард, ты ответственный, доклад через пол часа. И чтоб, блядь, как в Лувре всё было.

– Сан Сергеич, – говорю, – так в Лувре же нет автоматчиков.

– А у нас будет свой Лувр. С автоматчиком.

– А что случилось-то? Опять Козырев приезжает? (отдельная история, потом расскажу)

– Ха, – командир заулыбался, – бери выше, сиська козодя, – сама Влентина Толкунова на экскурсию!!!

Ну тут, конечно, в центральном ропот и волнения начались, все сразу сутулиться перестали, кто-то даже начал Зыкину напевать.

– Ух ты!, – громче всех обрадовался минёр

– Минёр, я ж тебе сказал – в трюм семнадцатого отсека: шагооом марш! – командир у нас категоричен. Спорить с ним практически бесполезно, а, так как он штангист, то даже и вредно для здоровья может быть. Минёр обратно ссутулился и покинул высшее общество.

– И ещё, -командир достал из саквояжа бутылку красного вина "Хванчкара", – нужен штопор.

Тут, конечно, он застал нас врасплох. Мы конечно хоть и рыцари морских глубин, но к таким излишествам, как штопор не приучены. Мы стали делать вид, что думаем, где его взять. Выручил Борисыч (тот, с которым мы в ЛДПР вступали):

– Спасибо, конечно, Сан Сеич, что Вы о нас так хорошо думаете, но где ж мы вам штопор возьмём на подводной лодке? Мы если и пьём, то исключительно благородные напитки, спирт там, например. Но есть выход – Вы шурупчик возьмите в пробочку вкрутите, а потом плоскогубцами её и вытащите.

Все, конечно, радостно заулыбались такому оригинальному решению. А нет, не все, -командир как-то грустно посмотрел на Борисыча и говорит:

– Борисыч, ну ты совсем дурак, чтоли !? Народная. Артиска. Валентина. Толкунова. Будет сидеть у меня в салоне и мы будем беседовать с ней о различных прекрасных вещах и скажет она мне: "Саша, может вина – вон я вижу у вас и бутылка из саквояжа торчит". И я, капитан 1 ранга, командир ракетного подводного крейсера стратегического, мать его, назначения, дважды представленный к званию Героя РФ, отвечу ей: "Конечно же, Валентина, мон плезир", а потом вскачу, как тушканчик, достану из кармана шурупчик, отвёртку и плоскогубцы и начну там изображать из себя ..блядь, даже не знаю кого: тебя, наверное, Борисыч – дурака усатого!!!

В итоге за штопором послали в посёлок ответственного матроса. А чё там: шестнадцать километров по сопкам всего, да и россомах в это время года нет почти. Не, ну нож ему дали, конечно, на всякий случай – не садисты же.

Скоро сказка сказывается, да ещё скорее дела в военно-морском флоте делаются. Через пол часа все нарядные сидим в центральном посту. Волнуемся, как и положено по корабельному уставу. Я вообще, как папа: с пистолетом на бедре и повязкой. Входит командир. В парадном кителе, весь в медалях и одеколоне. Осмотрел нас, остался доволен, но вида не показывает.

– Так, – говорит, – уже едут (да знаем мы – подслушивали же в телефон). Наверх со мной разрешаю только Эдуарду, чтоб я ещё солидней на его фоне смотрелся. Мичманов и матросов закрыть в каютах и приказать, чтоб не выли. Минёр в трюме? Хорошо. Эдуард- за мной.

Поднимемся наверх. Стоим у трапа на ракетной палубе и подбадриваем друг-друга. Приезжает. В красном пальто до пола, улыбается, машет нам ручкой. Мы не машем – терпим, хотя хочется.

– Эдуард,- шепчет мне командир уголком рта, – сейчас встретим её и ты беги на рубку, следи там незаметно, пока мы гулять на воздухе будем, чтоб, когда мы вниз пойдём, утырков всех от форточек разогнал.

– Каких, спрашиваю, утырков.

– Да сидят там все в рубке же сейчас и пялятся, – я спиной чувствую.

Встретили, пожали ручки друг другу. Бегу в рубку. Точно – к двум форточкам прильнули десять человек. Как им это удалось? Минёр тут же – дерзкий, сука, ну ладно, не буду его прогонять – Толкунова всё-таки.

А они там гуляют по ракетной палубе туда-сюда. По ракетной палубе все любили гулять. Веет от неё какой-то потенцией воено-морской, да и как тут не завеет, если двадцать баллистических, межконтинентальных ракет жужжат под ногами. А ещё она резиновая и приятно пружинит.

Вниз Валентина Толкунова спускаться не стала, мол неудобно, в юбке приехала, только с концерта. А командир, зато, попросил у неё разрешения подняться наверх офицерам, которые уж очень хотят с нею познакомиться лично. Разрешила. Ну командир рукой махнул, -и у её ног все офицеры через тридцать секунд. Стоят, пихаются. Она ещё удивилась, как мол они сигнал – то ваш приняли? Спецсвязь, ответил ей командир.

Поговорили постояли, а потом она говорит: А хотите я вам спою? Все опешили, конечно, раскрыв рты, а командир нашёлся:

– Валентина Васильевна, говорит, – да мы за такое натуральное счастье, даже ракетой баллистической стрельнуть готовы!

– Можно просто Валентина,- даже как-то застеснялась Валентина Толкунова, а может ей Америку жалко стало в этот момент.

И спела нам несколько песен прямо на палубе ракетоносца. Никогда ни до этого, ни после я не слышал, чтоб так душевно и красиво пели. Может мне это кажется, конечно, но это уже моё дело, в конце-концов)))

Воон там они находятся, эти форточки, а наверху, мелкие такие загогулинки – это люди)

Машина увозила Валентину Толкунову с нашего пирса. Мы шли параллельным курсом по ракетной палубе и махали, в основном руками, вслед. Впереди шёл минёр и поэтому он один упал в море, когда ракетная палуба закончилась. Ну упал и упал: глубина у нас в носу небольшая – метров 40 всего. До берега тоже метров сорок,- куда-нибудь да выйдет. Опять же, это же минёр и вряд ли он будет столь благороден, что осчастливит нас своим утоплением. Да и лето на дворе – вода градусов пять, наверное, а может и все семь.

И тут мы увидели, как из посёлка бежит наш штопор. Он бежал в кармане у ответственного матроса Паши и вместе с Пашей пытался спрятаться в рельефе местности. А так как самые высокие деревья на местном рельефе доходили Паше аж до пояса, то получалось это у него так себе. Паша бежал по крыше ЗКП Северного флота, который располагался у нас тут же – в скале и был обнесён колючей проволокой по периметру и вышками с автоматчиками. Автоматчики на вышках усердно отворачивались и делали вид, что не замечают нашего ответственного матроса. Ну видят же, что свой, да ещё и матрос.

Вообще-то у нас есть нормальная дорога чуть дальше от ЗКП. Ну как "нормальная дорога" – тропинка в сопках от базы и до посёлка. Всего восемь километров по сильно пересечённой местности и ты дома. Минут сорок ходу, если от россомах отбиваться не придётся зимой, или купаться в озёрах не потянет летом. Но Паша, почему-то, решил срезать путь. Как он будет спускаться, если его путь оканчивается отвесной скалой на которой из того, за что можно подержаться, один чахлый ручей? Добежал до скалы. Ну молодец – с разбегу лезть не стал, подумал секунды три. И…полез, сука!

– Так, Эдуард, – сказал командир, – я пошёл вниз и когда тебя будут садить в тюрьму за то, что матрос разбился – я этого не видел.

Ну понятное дело. Спустился гад. Автоматчики на вышках аж вздохнули с облегчением. Я тоже, конечно, чего уж тут скрывать – ладно в тюрьму посадят, а ну как ещё суровей: с флота выгонят? Страшно же.

Паша прибежал. Красный, потный, довольный – штопором добытым мне машет.

– Баклан, – ласково встречаю я его, – какого хера ты через ЗКП полез? (на самом деле грубее сказал, конечно, но это же художественное произведение – могу позволить себе что-то и приукрасить).

– Тащ, кап-лейтенант, там старпом с двумя красивымиженщины из дивизии идёт, я побоялся на него нарваться!

Правильно сделал, что побоялся, хоть и дурила. У нас из штаба дивизии до пирсов длинная дорога такая, километра два, вдоль залива идёт. Красиво по ней погулять, если тебя не тошнит от того, что ты по ней десять раз в день бегаешь. Старпома-то тошнит от неё уже лет десять, так что, видимо, красивых женщин выгуливает. Как, интересно, матрос с расстояния в несколько километров, определил, что они красивые? Хотя, что тут удивляться: живём мы в глухих местах, матросы у нас в увольнения не ходят потому, что некуда ходить и поэтому на втором году службы у них у всех словосочетание "красивая женщина" превращается в одно слово- "красиваяженщина" (говорится на выдохе, строго). Это офицера или мичмана домой к жене отпускают иногда или в Северодвинске на дискотеке "Для тех, кому за 30" он может на женщин посмотреть или даже потрогать их, а матрос он как раб на галерах, только на подводном флоте, а не в Москве. И ещё с чувством гордости за полноту отдачи своего долга Родине.

Старпом у нас зверь конечно был. Маленький, худой, энергичный, как Ред Булл и умный. Драл нас, как сидоровых коз, но все его любили и уважали, без шуток, – было за что (потом расскажу). Ага, вижу – появились. По поводу красоты женщин отсюда видно только одно – обе в пальто. Ну понятно, что не местные – походка такая, как будто вся жизнь у них впереди, идут не в ногу, громко смеются – Питер или Москва. Старпома мне встречать на верху вроде как и не положено, по уставу, раз командир на борту, но мало ли, что за женщины – может он интерес к ним какой имеет (в духовном, конечно, смысле), так что встречу – добавлю ему авторитета. Старпом новую куртку на верхнем вахтенном издалека заметил:

– А как вам, – кричит издалека, – удалось у него ватник тот забрать исторически ценный? Всей вахтой, небось, с ним бились?

Поднимаются на борт все трое. Старпом впереди – перед женщинами извиняется, мол, по уставу так полагается, видите меня же дежурный по кораблю встречает (ага, как я и говорил). Он маленький, я высокий поэтому докладываю ему метров с трёх, ну чтоб сразу же наповал женщин не сразить своей красотой, а ему пару шансов оставить. Пилотка у меня, по традиции, на левое ухо заломлена, к правой брови подношу ладонь так небрежно и, щёлкая тапочками, докладываю:

– Тащ капитан второго ранга! За время вашего отсутствия на борту никаких происшествий не случилось! (это в уставе так написано)

– Вольно, – по-отечески разрешает старпом, – вот познакомься, Эдуард, это две оперные певицы из московской филармонии, давали концерт вместе с Валентиной Толкуновой. А что за штопор у тебя в левой руке?

Знакомимся. Опуская пикантные подробности про матроса и свалившегося за борт минёра, рассказываю историю про вино.

– Отлично, – потирает ладони старпом, – давай мне штопор, я как раз его командиру и передам. Ну, пойдёмте-с на борт.

– Сей Саныч, а ещё будет кто-нибудь? – уточняю у него

– Эдуард, – радостно удивляется старпом, – ну ты что,- считать не умеешь? Нас с командиром двое, дам двое: ну кто ещё будет?

Дамы хихикают и явно смущаются. Показал им винты, ракетные шахты и веду их к люку. Если вы не в курсе, то вход на подводную лодку выглядит так:

Это такая вертикальная труба диаметром 80 сантиметров в самом узком месте. Дамы смотрят вниз и удивляются, как они туда полезут, а если внизу кто-то подойдёт и они ему на голову свалятся?

– Не, – говорит старпом, – там внизу Эдуард будет стоять и всех от люка разгонять.

Падаю вниз. Сверху слышу, как охают дамы на предмет не разбился ли я там, бедненький, но старпом их успокаивает тем, что у меня на тапочках подошва резиновая и ничего со мной не будет – я же при исполнении. Спустились. Посидели в центральном посту, посмотрели в перископ и понажимали на кнопочки, на которые им разрешили понажимать.

– Ладно, – подытожил старпом, – мы к командиру говорить за оперы пошли. Сауна готова?

– Всенепременно, -уверяю его. О том, что в сауне уже помылось человек шесть, а двое так до сих пор там сидят, я решил промолчать, – ну зачем старпому лишняя информация. Не свиньи, опять же, – в басейн потные не прыгаем.

Вот – с этого момента судьба штопора мне уже точно не известна: может старпом (наверняка уже давно пенсионер) в кармане его до сих пор носит. Вполне возможно.

А певицы оперные через час уехали. Ничего такого, что вы могли бы себе подумать, не было, да и быть не могло – подводная лодка не место для любви. Если это не роман Черкашина и эта любовь не к Родине. Родину, наоборот, любить положенно непрерывно, пока на борту находишься. Любили, когда-нибудь, Родину непрерывно три месяца? А я – любил.

На схеме красной стрелкой показано место, откуда бежал матрос Паша со штопором, жёлтой, где мы тогда стояли (правда с другой стороны пирса). А где ЗКП я вам не покажу – секрет, потому что.

Сто девяносто мегаватт

Возможно не все из вас имеют техническое образование, поэтому позволю себе небольшое вступление.

Ватт – единица измерения мощности. Мегаватт – это миллион ватт. На нашей подводной лодке было два водо-водяных реактора тепловой мощностью по 190 МВт каждый, на гребной вал они выдавали мощность 50 000 лошадиных сил (тоже каждый). На гребных валах, кроме винтов, вращались ещё и генераторы, которые вырабатывали электроэнергию для всей лодки: свет, вентиляция, приборы, воздух, сауна,плиты на камбузе и и компрессор в аквариуме с рыбками – всё питалось от них. Сколько стоит такое устройство и какова себестоимость вырабатываемой им энергии даже не представляю, но в данном рассказе я буду сравнивать её с керосином.

Итого, если взять примерную мощность обычного мобильного телефона, то она будет равна одному ватту. То есть мощность наших реакторов была равна суммарно мощности примерно трёхста восьмидесяти миллионов мобильных телефонов. Представили? Я постараюсь не употреблять в рассказе технических терминов и определений, но поверьте мне на слово : ядерный реактор это сложное устройство. Также прошу меня простить впечатлительных особ, но без использования нецензурной лексики писать этот рассказ не имело бы никакого смысла. На 90% я её сократил, но больше – не смог. И ещё: ГЭУ это главная энергетическая установка.

На дворе лето, на море солнце и гладь. Чайки все в посёлке по помойкам тусуются, поэтому ещё и тишина. Пятница, семь часов вечера. До отработки вахты ещё целый час и поэтому мы с дежурным по ГЭУ Толиком (он же командир дивизиона движения, который отвечает за реакторы, турбины и тому подобные вещи) сидим на рубке без верхнего белья, пьём кофе и загораем. Солнце так шпарит, что даже лень разговаривать. Поэтому мы просто вздыхаем: Толик вздыхает о ускользающем летнем отпуске в Крыму, а я о новом видеомагнитофоне, который вот-вот смогу позволить себе купить.

– Слышь, Эдик, – прерывает мои мысли об "Akai 120 EDG" Толик, – глянь, а это не командир там бредёт?

Глянул. Точно – он самый. Походка понурая и обречённая, как у самца богомола перед спариванием. Это плохо. Выплёскиваем кофе за борт и кто куда: Толик вниз, а я к трапу. Командир как туча, выслушал доклад молча. Идём вниз: он сопит, я волнуюсь. В центральном нас ждёт улыбающийся Толик и трюмный мичман на вахтенном журнале. Командир садится в кресло, вздыхает, мы готовимся внимать.

– Эдуард, кто дежурный по ГЭУ? – спрашивает командир, глядя в стол.

– Я, тащ командир, – Толик, видимо, зря улыбался – командир его даже не заметил.

– Это хорошо, что ты – вздыхает командир, – начинай ввод ГЭУ обоих бортов. (это значит завести ядерные реакторы)

– Фактически?! – сказать, что Толик сейчас удивлён, это как сказать, что Чехов просто писатель.

Командир наконец отрывает глаза от стола и смотрит на Толика:

– Хуически, Толик! – командир начинает краснеть, – а как ещё ты можешь ввести ГЭУ, Толик, – условно?! У меня, по-твоему, настолько хуево с личной жизнью, что я, вечером в пятницу пришёл на корабль, чтоб просто подъебнуть тебя?

Ого, как много материться. Командир у нас матерился редко, старпом тот был мастер, конечно, а командир – только в очень сильно расстроенных чувствах.

– Всё понял, Сан Сеич, – отрапортовал Толик и куда-то пошёл.

Куда он пошёл? Как он собирается вводить ГЭУ один на двух бортах? И главная-то интрига – зачем??? Если бы война, так сирены бы выли, все бы бегали и суетились, спасаясь от ядерных ударов, а ведь тишина кругом.

– Эдуард.

Так, моя очередь подошла. Ну я думаю себе: "я из дивизиона живучести – ну что мне там: дифферентовку посчитать, да балласт принять. Как два пальца об асфальт."

– Где книга оповещения? – дело начинает принимать неожиданный оборот

– Вот она, – говорю, тащ командир – лежит жива и здорова.

Книга оповещения это такой журнал, где записаны домашние адреса и телефоны всех членов. Экипажа, естественно.

– Одень на себя что-нибудь, бери книгу и дуй в дивизию. Там тебя ждут два КАМАЗа. Едь в посёлок и собирай всех в любом состоянии и вези на борт. Чё стоишь?

– Тащ командир, – говорю, – так я же дежурный по кораблю, мне же запрещено покидать корабль – кто тогда дежурным будет?

– Йааа!!! – командир вскакивает с кресла, – я буду, блядь, стоять дежурным по кораблю!!! Мне можно Вас сменить, Эдуард Анатольевич?!

– Можно,-говорю, – Сан Сергеевич, только оружие бы надо переписать.

– Ну что вы за люди, – воет командир, но знает, что я прав. Поэтому берёт журнал выдачи оружия и пишет в нём:

"Выдачу пистолета ПМ № 1342 и шестнадцати патронов к нему капитану 1 ранга …… разрешаю." И подписывает:

"Капитан 1 ранга ……"

– Давай пистолет и вали уже, крючкотвор.

– А что случилось-то, тащ командир? – в центральный возвращается Толик с журналами ГЭУ. На атомных подводных лодках цепная реакция деления ядер урана не запускается без письменного разрешения командира.

Командир оглядывает нас с Толиком (трюмный мичман давно уже прячется в девятнадцатом отсеке) и понимает, что мы-то ни в чём не виноваты. Мягчеет. Садится в своё кресло:

– Да, блядь, прилетает завтра в Североморск министр иностранных дел Козырев. И какой-то ушлёпок рассказал ему, что там же рядом стоят самые большие подводные лодки в мире. Он выразил желание на них посмотреть. Но! На всём. Ебучем. Краснознамённом Северном флоте не могут наскрести керосина на один ебучий вертолёт на ебучих сто километров!!! А на машине, блять, его привезти не могут, – это ж целых семьдесят четыре километра ехать надо!!! И поэтому мы, блядь, вводим в действия два ядерных реактора по 190 мегаватт каждый, две паротурбинные установки в сто тысяч лошадиных сил и пиздуем к Козыреву своим ходом – будто это мы, педерасты тусклые, хотим на него посмотреть, а не он на нас!! Эдуард, вот ты хочешь посмотреть на Козырева?!

– Нет, – говорю, – Сан Сеич, совсем не хочу. Вот если бы, например, Кайли Миноуг (в то время мне казалось, что она очень красивая и сексуальная), то я бы тогда хоть бы и вёслами грёб до Североморска. А на Козыреве чего я не видел? Ни тебе сисек таланта ни тебе удовольствия.

– Но это ещё не всё, – командир завис на секунду, – мне командующий флотилией сказал, что лодка у нас слишком серая, чтоб её министру иностранных дел предъявлять, а не чёрная и блестящая, как в его представлении о подводных лодках….

– И поэтому мы никуда не пойдём, – нелогично предположил Толик

– А вот хуй тебе Толик во всё твоё широко разинутое хлебало, нам выделяют четыре машины с чернью (чёрная жидкая краска) и мы, блять, единственный боевой экипаж в дивизии, будем нашу лодку, что делать Эдуард?

– Красить? – предположил я, имея в виду "да ну нах"

– Так точно, Эдуард, – обрадовался командир моей сообразительности, – мы её сейчас ещё будем и красить, поэтому не стой тут бесполезный, как хуй на свадьбе, а пиздуй бегом в дивизию и едь в посёлок собирать экипаж. Вези всех – в любом состоянии.

Ну это я и так уже понял. Не понял только как мы лодку длиной 180, шириной 24 и высотой 15 (в надводной части) метров будем красить. Ну как-то же будем, наверняка.

Весь проникшийся ответственность по самые брови, прибегаю в дивизию. КАМАЗы – стоят, водителей в них нет. Ну на одном КАМАЗе я бы ещё как-то смог в посёлок уехать и, вероятно, даже никого при этом не задавить, но на двух? Даже не смотря на то, что я офицер военно-морского флота, я очень слабо себе представлял, как такое возможно. Бегу за разъяснениями к дежурному по дивизии (командир соседнего корпуса).

– АААА, – говорит, – здоров, бедолага. Тут сейчас весь штаб собирается, будут вас баграми от пирса отталкивать, чтоб вы быстрей свалили .

– Это, – отвечаю, – очень приятно слышать, что к нам такое повышенное внимание, но где, простите, водители КАМАЗов, они мне сейчас очень нужны потому, что, не смотря на наш высочайший профессионализм, вряд ли мы сможем экипажем из пятнадцати человек догрести до Североморска.

– Как где? Я ж им сказал в кабинах сидеть и ждать тебя с прогретыми моторами!

– Нету, ни одного из двух возможных вариантов.

– Ах, бакланы тухлые!

Дежурный по дивизии долго не думает, объявляет тревогу, ставит под ружьё роту охраны и велит им доставить сюда этих сраных шофёров с береговой базы живыми или мёртвыми, но главное, чтоб с целыми руками и ногами. Рота охраны рада стараться в войнушку поиграть, – нашли их в близлежащих сопках: те сидели и на море любовались. Ну попинали их, для порядка, конечно, усадили в кабины и мы на всех парах рванули в город Заозёрск.

На секундочку отвлечёмся и посмотрим на город Заозёрск. Город Заозёрск носит гордое звание столицы атомного подводного флота Заполярья. Периодически в борьбу за звание вступает краснопузое Гаджиево, но – безуспешно. От Заозёрска до цивилизации восемьдесят километров (Мурманск) и до хорошей жизни сорок пять (Норвегия). Население его – от 9 до 11 тысяч человек. Из культурных мест в городе дом офицеров, где раз в год показывают концерт самодеятельности и гостиница для приезжих. Вот угадайте, чем там занимаются подводники в свои законные выходные? Если вы думаете, что пьют водку, то вы глубоко ошибаетесь: они ходят друг к другу в гости и там пьют водку, а это две большие разницы.

Ещё по дороге в город, я составил план, как мне эффективнее произвести оповещение имеющимися в моём распоряжении силами. То есть мной. Первым на очереди стоит мой дом, в соседнем подъезде на пятом этаже живёт мой друг и наставник Борисыч (командир тюмной группы). Подъезжаем, залажу на крышу какого-то магазина и ору зычным голосом:

– Барисыыыыч!

Из окна выглядывет его жена, Лариса:

– О, Эдик, заходи, чего ты там орёшь? У нас гости как раз!

– А кто в гостях-то?

– Да Валя (управленец правого борта), Дима (начхим), Олег (турбинист левого борта) с жёнами – весело!

Вот это удачно я заехал.

– Зови, -говорю, – их всех!

Выглядывают. Довольные, раззадоренные предстоящим весельем. Видят меня на крыше магазина, видят два КАМАЗа. Борисыч, на всякий случай, уточняет:

– А ты же дежурным по кораблю сегодня стоишь?

– Дыа!!! – радостно улыбаюсь я.

– Сча идём.

Спускаются. Из всех карманов водка торчит, в пакете оливье, на подносе – курица. Залязят в КАМАЗ.

– Там это, – говорю, – ввод ГЭУ уже Толик начал, так что вы с водкой того. Сами знаете.

– Да ладно?! (так бы они песни строевые дружно пели, как удивляются) А что случилось-то?

– Да в Североморск,- говорю,- идём. Там приезжает кто-то. Не то Сабрина, не то Саманта Фокс, не помню точно.

– Погружаться будем? – уточняет начхим

– В Саманту Фокс?

– В море!

– Ну сегодня точно не будем.

– Значит мне можно. – резюмирует начхим и они с Борисычем откупоривают бутылку. Валя и Олег грустно едят курицу на сухую.

В общем собирали мы всех часа два, наверное: кого в сопках на пикнике ловили, кого по друзьям-знакомым. Некоторые экземпляры уже и ходить-то, в общем, не могли.

Вообще погрузка в КАМАЗы, если коротко, выглядела вот так:

Наскребли человек восемьдесят, наверное. Механиков почти всех собрали, двоих штурманов удалось отловить, связиста, ну и так всяких ракетчиков с радиотехническими. Кто в чём одет, естественно, когда на пирсе выгружались – ну точно военнопленных румынов на принудительные работы привезли. Командир ходит по пирсу – встречает.

– Стройся,- говорит. Потом посмотрел и уточнил: – в кучу, в смысле, соберитесь в одну.

Собрались.

Командир рассказал известную вам историю и подытожил:

– Механики – на ввод ГЭУ и приготовление к бою и походу, кто пьян как скот – в тяпки отсыпаться, даю четыре часа, остальные переодеваемся в лохмотья и поднимаемся на ракетную палубу. Сейчас вам кисточки привезут. Айвазовские.

На борту уже штаб дивизии во главе с комдивом. Сидят в журналах и пишут, что на готовность к выходу в море нас проверили и выход разрешают. Кого они тут проверили? Как, сука, не страшно подписи свои ставить? Отчаянные люди.

– Прибыли две машины с краской! – бодро докладывает верхний вахтенный

– Как две? – удивляется командир, – четыре же должно быть.

– Может они их нагрузили побольше? – надеется комдив. И вдвоём с командиром (контр-адмирал и капитан 1 ранга) бегут считать бидоны с краской. Возвращаются злые. Начинают звонить по всем телефонам и называть всех пидорами и прочими ругательными словами. Бесполезно – краски больше не будет. Думают. Уходят в штурманскую рубку – чокаются. Опять думают.

– Саша, – говорит комдив, – делаем так. Я сейчас звоню дежурному по Североморской базе, узнаю куда вас будут швартовать и каким бортом. Тот борт и покрасите. Ну ракетную палубу и пол рубки ещё, само-собой.

– Как это?

– Такэта ёпт. Что ты предлагаешь – может гуталину тебе с береговых складов доставить и ты им корпус захуяришь?

– Не, – командир такого кощунства, как гуталин, над своей лодкой стерпеть не может, – звоните.

Звонит. Семнадцатый пирс, говорят, правым бортом. Точно? Точнее не бывает, место под вас зарезервировано.

Представляете себе, как это – красить подводную лодку на плаву? А такую подводную лодку:

В общем навязали жердей из нарубленных деревьев, поприматывали к ним валики и началось. Сначала старались аккуратно: опрокидывали бидончик и валиками раскатывали, потом стало скучно, начали танцы на льду на краске устраивать (ну пока старпом не увидел). В общем, докрашивали уже в Мотовском заливе, на ходу. Под утро причухали в Североморск. Запрашиваем проводку.

Дают проводку: говорят "семнадцатый пирс, левым бортом". Командир удивлённо моргает невыспавшимися глазами и просит повторить. Повторяют "левым бортом". Командир смотрит на старпома, старпом на командира.

– Ну а что, Сан Сеич, – говорит старпом, – как по другому-то могло быть.

И оба начинают ржать. Ржут заразительно, а мы не спим уже сутки, некоторые с похмелья, устали все и воняем чернью. Начинаем, в общем, ржать всем центральным постом. До слёз вот прямо. Ладно, командир вытирает слёзы и просит связистов связать его со штабом флота.

– Это бортовой номер такой-то, говорит командир, – прошу швартовку правым бортом

– Отставить, отвечает ему Северный флот в лице дежурного по нему, – левым бортом, правым бортом к семнадцатому пришвартовали бортовой номер такой-то (связисты посмотрели по таблицам, говорят эсминец "Отчаянный")

– Не имею возможности швартаваться левым бортом, прошу разрешения убыть в пункт базирования.

По голосу Северного флота было слышно, что он вскочил:

– Отставить пункт базирования! Назовите причину невозможности швартовки левым бортом!

Ох уж эти манерности в официальных флотских радиопереговорах.

– У меня только правый борт покрашен.

Северный флот на секундочку замолчал. Ну он-то всё понимает, не с Луны же свалился.

– Есть, принял. Швартовка семнадцатый пирс правый борт.

Командир говорит связистам:

– Вы там послушайте, что сейчас в эфире твориться будет, расскажите потом.

Прибегает связист минут через пять рассказывает диалог ("Д"- дежурный, "К" – командующий надводной эскадрой (или флотилией, я уже не помню):

Д: " Бортовой номер такой-то. Перешвартовка 17 пирс левый борт"

К: "Вы издеваетесь, мы только привязались!"

Д:"Повторяю. Перешвартовка 17 пирс левый борт"

К: "Да у меня солярки в обрез, я потом от пирса хер знает когда на своё место отойду!"

Д: "На вёслах погребёте. На правый борт встаёт подводная лодка"

(чтоб вы понимали – эсминец и подводная лодка это классовые враги. Эсминцы предназначены как раз для поиска и уничтожения подводных лодок"

К: "Чтобля? Я из-за какой-то мухобойки буду тут эсминцем целым маневрировать?!"

Д: "Приказ командующего флотом" – дежурный явно врал, но, видимо, устал спорить.

Выруливаем из-за угла на рейд, чухаем к семнадцатому пирсу. Эсминец уже почти закончил перешвартовку и всем своим экипажем толпится на корме и, открыв рты, таращится на нас. Эсминец – очень красивый корабль: он худой, поджарый и выглядит стремительным даже когда стоит на месте.

Но, так уж получилось, что он меньше нас размером оказался. Ниже и худее тоже. И эти, гордые своим предназначением, моряки, забыв про свою тяжёлую и нелегкую профессию охотников, стоят и, тыча пальцами, смотрят на нашего чёрно-серого кабана.

Командир их эскадры бегает по кромке пирса и орёт в нашу сторону:

– Кто командир?!

Командир поднимает руку.

– Друг, прости, я тут погорячился в вашу сторону немного, но теперь вижу, что рамсы попутал!

– Да мы привыкли уже, – кричит в ответ командир, – что все охуевают, когда нас первый раз видят. Пришвартуете?

– Говно вопрос!

На пирсе построилась швартовая команда эсминца. Вот за что люблю надводников – всегда они, бляха, красивые издалека: стоят в бескозырочках, в бушлатах, в жилетах оранжевых строем и ждут команды, задрав головы на наших. А наши, раклы, грязные, в штанах с пузырями на коленях, в ватниках у кого зелёные, у кого чёрные, жилеты эти рыжие тоже чёрные – слоняются по верхней палубе, нагло курят и цыкают зубом на своих менее удачливых собратьев.

Пришвартовались. Первый к нам прибежал командир надводников:

– Ребята, вы же под Козыпева пришли?

– Под него самого, а вы чего тут?

– А мне, блядь, говорят бакланы эти тухлые: "А вы станьте рядышком, придёт Козырев на подводную лодку, а мы ему скажем: а ещё у нас эсминцы есть – вон как раз один, случайно, рядышком стоит"! Мы всю ночь большую приборку проводили – драили всё. На всякий случай. Но вам, я вижу, больше досталось, судя по оригинальной окраске.

Издевается, сучье вымя.

– Нам татарам, – говорит командир, – не привыкать: что водка, что пулемёт, лишь бы с ног валила.

– А можно моим на экскурсию к вам потом?

– Только потом, а то затопчите всё – чернь-то ещё не высохла.

Тревогу не снимаем – сидим все на боевых постах и ждём. Дело к обеду движется, а мы ещё и не ужинали. Естественно, продуктов у нас с собой нет, в город сбегать за лапшой не разрешают, поэтому занимаемся лечебным голоданием. Командир спит в центральном, прямо в своём кресле. Спускается какой-то капитан 2 ранга. По роже сразу видно – замполит.

– Здравствуйте! – радостно он улыбается в наши хмурые затылки, – а где у вас командир?

Я показываю пальцем себе за спину. По штатному расписанию, мой боевой пост справа от командира и я управляю общекорабельными системами с пульта "Молибден".

– Здравствуйте, тащ командир (командир в тулупе и поэтому погонов на нём не видно)

Командир что-то бормочет во сне.

– Я – заместитель начальника политотдела Северного флота, капитан второго ранга Иванов! – гордо представляется замполит.

Командир открывает один глаз:

– А я. Командир. Ракетного подводного крейсера стратегического назначения. Капитан первого ранга такой-то!

– Товарищ капитан первого ранга! Мы вот тут с товарищами в штабе подумали (в этом месте командир открывает оба глаза), что вот эта ваша рабочая одежда (это он РБ нашу так называет, недоучка) не очень красивая и вам стоит переодеться в нормальную военную форму, чтобы встречать министра!

Командир открыл рот. Закрыл. Опять открыл, набрал воздуха. Опять закрыл. Выдохнул.

– Нам не положено, – говорит

– Что не положено? – удивляется замполит своими голубыми глазками

– В нормальной военной форме на атомной подводной лодке находиться. Запрещено нам.

– Кем запрещено?

– НРБ ПЛ (это наставление по радиационной безопасности)

– Ну это заместитель командующего Северным флотом по воспитательной работе приказал!

– А НРБ ПЛ Главком ВМФ утвердил.

– А где ваш замполит?

– Хуй его знает, спит где-то. Вахтенный – проводи товарища к замполиту.

И так целый день "То олень позвонит, то тюлень". Злые сидим, голодные, спать хочется. Ближе к вечеру уже телефонограмма "Едет. Готовность пять минут".

Ну приехал. Привели его в центральный.

– А что это у вас, – говорит, – липкая какая-то лодка?

И подозрительно смотрит на дорогие подошвы своих дорогих туфель.

– А это специальное покрытие такое. Гидроакустические помехи гасит, – отвечает ему старпом полным бредом. Но тому нравится – звучит-то красиво.

– Ой, а вы в тапочках на лодке ходите?

Ну а в чём нам на ней ходить? В валенках?

– А мне в ботинках-то можно?

Нет, блядь, разувайся и в носках пиздуй. Казззёл.

– Конечно- конечно, с превиликим нашим удовольствием – отвечает ему какой-то офицер из штаба флота.

– Что бы Вы хотели посмотреть? – спрашивает его командир, – может быть реакторный отсек, или ракетный комплекс?

– Знаете, а мне ребята в штабе флота в Москве (Ребята. В штабе военно-морского флота России. А Элен там у вас не было, случайно?) рассказывали, что у вас даже сауна с бассейном есть, – врали, наверное?

– Отнюдь, – говорит командир, мрачнея лицом, – есть и то и другое. А ещё спортзал, солярий и зона отдыха.

– Вот, а можно это тогда посмотреть? А какой это отсек, где мы с вами сейчас находимся?

– Восемнадцатый, – говорит командир, – прошу Вас проследовать в переборочный люк.

– В девятнадцатый? – гордо хвастается своими знаниями математики министр иностранных дел.

– В него, да.

Идут дальше в восьмой.

– А это двадцатый?

– Нет это восьмой.

– А девятнадцатый последний, чтоли?

– Нет, на этом борту последний шестнадцатый.

– А на другом – семнадцатый? – пытается давить логикой министр.

– Нет, на другом – пятнадцатый. А семнадцатый у нас в носу, между первым и вторым.

– Как вы тут не путаетесь? – удивляется министр.

А ещё у нас есть реакторы, турбины, испарители, дизель-генераторы, компрессоры, системы воздуха высокого, среднего и низкого давлений (три вида управления на каждую), система гидравлики (два вида управления), погружения-всплытия (три вида управления), различные системы пожаротушения, система управления ракетным комплексом, радио-техническое вооружение и торпедный комплекс и куча других. А ещё у нас есть специальный насос, который качает тёплую воду с камбуза на омывание поплавка в выдвижном устройств РКП, чтобы этот поплавок не замёрз и мы не утонули, когда пополням запасы воздуха компрессорами в почти подводном положении. И крейцкопф. Ещё у нас есть крейцкопф. Целых шесть штук. Конечно, как же тут можно не запутаться в нумерации отсеков?

В общем был он у нас на борту, наверное, пол часа. Ушёл довольный, как слон. На эсминец даже не обратил внимания.

В базу мы вернулись в воскресенье. Пока вывод ГЭУ то да сё, решили домой уже не ходить – через несколько часов обратно на службу. Да. Вы не поверите, но пили водку и спирт прямо на атомной подводной лодке (в базе мы себе это иногда позволяли).

С тех пор, я всегда сочувствую проституткам – представляю, что у них на душе творится.

©zalkind.ru